И вот мы с его превосходительством, с генералом Гнилорыбо-вым, подъехали ночью под Нахичевань. И артиллерия ту-ды шла с Персиановских лагерей. Да, приезжаем, остановились. Его превосходительство генерал Гнилорыбов команду подал: «Справа, слева заходи!» А сам на своем воронке крутится, хлыстиком помахивает. «Караичев, ко мне!» Это нашей сотни есаула так звали. Караичев наметом до него. А его превосходительство говорит: Командуй — смирно! Буду речь держать к казакам». Мы построились, а он и говорит: «Казаки! Вы присягнули, не щадя живота, бороться за веру, царя и отечество! Вот, — говорит, — наш ампиратор поручает нам произвесть порядок в Ростове». И зараз есаул Караичев команду подает: «Во фронт стройся! Справа по три за мной!» И мы пошли на Ростов. А ночь — глаз выколи. Глядим, впереди спичка зажглась. Это, значит, рабочие пикеты сигнал подают: казаки, мол, появились! Караичев Петр Андреич шашку выхватил: «Карьером марш-марш!» Подлетаем к вокзалу. А ростовские босяки — по подвалам. Тут и выскакивает персиановская артиллерия. Снялась с передков. Да как вдарит залпом с четырех орудий прямо в двери подвала. Каша! Забастовщики выходят, сдаются. Куда же им, неоруженным. А его превосходительство генерал Гнилорыбов хлыстиком им по головам да по шеям: «Не бунтуйтеся, сукины дети!» И вот как взяли мы их под арест, он и говорит есаулу: «Объявляю всем казакам благодарность за хорошую службу». А я, как был тогда старший урядник, так еще сто рублей получил золотыми десятками.

— Глядите, куда это есаул поскакал? — сказала Настасья.

Иона Фролов глянул в окно. Есаул ехал вдоль улицы и стучал плетью в ворота.

— Ой, никак, и к нам! — всполошилась Настасья. — Хай ему черт, сатане!

В ворота сильно постучали.

— Мать моя, царица небесная! — зашептала Агеиха, часто крестясь.

Нетерпеливый стук повторился.

Ворча что-то, Иона Фролов вышел на баз. Над плетнем торчало скуластое лицо есаула. Он нагнулся с седла, сделал страшные глаза и, со свистом потянув в себя воздух сквозь зубы, зло крикнул: