Кондратий подержал глиняный кувшинчик в руках, отдал его Прохору и сказал:

– Майта, дочка Юргана была.

Они выбрались из елушника и пошли рядом. Прохор не расспрашивал отца, ждал – все одно не удержится тятька, расскажет.

Перешли речку по жердям. Кондратий сел на срубленную осину.

– Посидим, Проша, поглядим на зарю закатную. Отдарил меня князь, как водится, по-соседски. Но слова его подарка лучше. Много, говорит, серебра – мало друзей. Так плохо. Мало серебра – много друзей. Так хорошо. Запомни мое слово, Прохор, нам с юрганами нечего делить. Они люди, и мы люди. Боги у нас разные, а жизнь одна. Станем друг другу пакостить – не выживем! Лес задавит, голод убьет… А Майту я знаю, ветер-девка и добрая, из юргановской породы.

Отец встал, пошел в гору, кворотам. Прохор шел за ним и думал: не зря, видно, говорится, что дитятко криво, да родителям мило. Уж нашто Ивашка разбойник, сколь от него хлопот и горя натерпелись, а тятька жалеет. Думку держал, хотел его на юрганке черноволосой женить. Этакова-то ушкуя на травинке.

Они долго стучали в закрытыеворота. Гридя не отзывался.

– Уснул, леший! Лезь, подсажу.

Прохор поглядел на бревенчатый заплот в две сажени, поставил кувшинчик в траву, поплевал на руки. Но лезть ему не пришлось. Гридя подошел, открылворота.

Татьяна сидела одна в избе, шептала над сыном:

– … Красная девица бьет, обороняет, боль отлучает и бросает на мхи, на болота…

– Устя где? – спросил Кондратий жену.

Она не поняла или не услышала, ответила невпопад, про Ивашку.

– С Параськой она, – сказал Гридя. – Кожи они мнут на ручье, за конюшней.

Кондратий взял у Прохора оштяцкий кувшинчик, налил в кружку черный настой из весенней травы.

– Помоги, мать.

Она не стала расспрашивать, кто траву томил, видно, поумнела от горя, напоила Ивашку оштяцкой травой, обняла мужа и заревела.