Следом открылась широкая лощина, заросшая ракитами и кустарником. По пологим склонам, меж голых пирамидальных тополей, в беспорядке карабкались саманные домики с пустыми глазницами окон. Подле них угадывались грузные туши тридцатьчетверок.

— Стоп, Шелунцов… Никак Зеты? Приехали! — радостно выкрикнул Кочергин, спрыгивая на землю.

Он с наслаждением разминал непослушные ноги, хрустел суставами, ища глазами танкистов. И тут рядом, на откосе насыпи заметил кого-то, лежащего в длинной зеленовато-серой шинели. Человек, казалось, спал в спокойной, удобной позе. Фуражка со светлыми крылышками и витыми серебряными шнурами прикрывала глаз. В другом, широко открытом, красной точкой отсвечивал закат. Поодаль, у пулемета МГ, в шинели, задранной на голову, широко раскинув ноги, лежал второй, затем еще один, и еще.

— Ну как, лейтенант, — слегка прихрамывая, подошел к нему невысокий, спортивно подтянутый капитан Мотаев, заместитель командира полка по строевой части, — вижу, растрясло в «бобике»? С непривычки это. Что уставился? — заметил он устремленный в сторону взгляд Кочергина. — Еще поглядишь, как посветлеет… Но зло дрались! — повернулся он к поспешно подходившему коренастому помпотеху 

Кочергин, однако, не стал ждать, а озираясь, двинулся к танкам. Он надеялся увидеть дымок полевой кухни, хотя почти не сомневался, что те вряд ли сюда поспели. Быстро убедившись в тщете поисков и еще острее почувствовав голод, он повернул обратно, У броневичка его уже поджидал Мотаев. Подойдя, лейтенант поинтересовался, не в бою ли капитан ногу покалечил?

— Да вот завидел вас, поторопился, ан без толку, — зло ответил тот. — Где полк? Почему поздно? Колесил с непривычки?