– Что ты, Аня-джан, зачэм разбивать? – махала руками Эмма. – Но только она нэ очэнь хорошая жэнщина, он так на нэе плачется…

По малолетству меня к Щикачевым отпускали одного нечасто – тогда ведь не было подземных переходов, и мне предстояло аж два раза самому пересечь проезжие улицы – Фрунзе и Калинина. Но отпускали-таки, и мы с Шуркой стремительно сблизились, несмотря на разделявшие нас без малого три года, в этом возрасте – пропасть. Быть может, это случилось оттого, что ни у него, ни у меня не было братьев, и мы сразу же их заполучили – он младшего, я старшего. Но идиллия продолжалась недолго – отец наконец получил квартиру от университета в новом доме на самом тогдашнем краю города. Сдачу строителями этого самого дома в семье ждали уж не один год, в последнее время буквально со дня на день, но стройку не раз замораживали, и, помнится, я понимал это выражение буквально: есть стройка, а нерадивые, бессердечные строители время от времени замораживают ее – как треску…

Этот восьмиэтажный трехподъездный – в каждом лифт – кирпичный параллелепипедный сарай в начале 60-х на фоне пятиэтажных фанерных хрущоб являл собой воочию последнее слово советского массового коммунального строительства. Стоял он посреди грязных оврагов, незавершенных соседских строек и еще не расселенных деревень.

Впрочем, словосочетание “получили квартиру” было своего рода лакировкой действительного положения дел: отцу предоставили две комнаты в трехкомнатной квартире, никак не проектировавшейся под коммуналку, причем комната соседей находилась между двумя нашими. Но, должно быть, моим родителям и это казалось подарком: у нашей семьи, теперь из пяти человек (у меня уже была и прелестная в свои пять лет сестричка), никогда не было своего гнезда.

Здесь, ввиду достигнутой наконец оседлости, у меня, естественно, возникли многие приятельства: Саша Пучков и Саша Месхи, Андрюша

Пожарский и Сережа Рачинский – все дети университетских