Но, Луиса. Грасиас.

Буэнас ночес, сеньора.

Буэнас ночес.

Дверь за Луисой закрылась. Тикали часы. Джон Грейди поднял голову.

Почему бы тебе не сдать мне ферму в аренду?

В аренду?

Да.

Кажется, я уже говорила, что не хочу больше это обсуждать.

Но у меня появилось новое предложение.

Сильно сомневаюсь.

Я отдам тебе все, что заработаю. И ты сможешь тратить деньги, как пожелаешь.

Ты соображаешь, что несешь? Тут ничего не заработаешь. Эта ферма уже двадцать лет приносит одни убытки. После войны на ней не работал ни один белый. И вообще, тебе только шестнадцать. Ты не сможешь управлять фермой.

Смогу.

Чушь. Лучше учись.

Мать положила салфетку на стол и, отодвинув стул, встала и вышла из комнаты. Джон Грейди оттолкнул чашку. На противоположной стене, над буфетом, висе­ла картина с изображением лошадей. Там их было с полдюжины. Они перепрыгивали через ограду корраля с развевающимися гривами, бешено закатывая гла­за. У них были длинные андалусские носы, а в очерта­ниях голов угадывалась кровь Барба. У передних лоша­дей были видны крупы, мощные и тяжелые. Возможно, это напоминала о себе линия Стилдаста. Но в осталь­ном животные на картине не имели ничего общего с теми, кого он, Джон Грейди, видел в жизни. Как-то раз он спросил деда, что это за лошади. Тот поднял голову от тарелки, посмотрел на картину так, словно видел ее впервые, буркнул, что это все фантазии, и снова при­нялся за еду.

Джон Грейди поднялся по лестнице на второй этаж, отыскал дверь матового стекла, на которой дутой было начертано «Франклин», снял шляпу, взялся за ручку и вошел. За столом сидела секретарша.

Я к мистеру Франклину.

Вам назначено?

Нет, мэм, но он меня знает.

Как вас зовут?

Джон Грейди Коул.

Минуточку.

Она вышла в соседнюю комнату, потом вернулась и кивнула.