Ты же знаешь. Я не этого хотел.

Конечно, знаю.

Ты хорошо смотрел за Роско?

На нем еще не ездили.

Давай попробуем в субботу?

Можно.

Если у тебя есть другие дела, то не надо…

Нет у меня никаких дел…

Отец курил, сын не спускал с него глаз.

Если не хочешь, не надо, сказал отец. Я серьезно…

Хочу.

Тогда вы с Артуро подхватите меня в городе?

Хорошо.

Во сколько?

Во сколько встанешь.

Как скажешь.

Заедем в восемь.

В восемь так в восемь.

Сын ел, отец недовольно озирался по сторонам, по том проворчал:

Прямо не знаю, есть тут кто у них живой или нет. Кофе не допросишься.

Джон Грейди и Ролинс расседлали и отпустили коней в темноту, а сами улеглись на потниках, положив под головы седла. Вечер выдался холодный, и алые искры от костра улетали к звездам. С шоссе доносился гул грузовиков, и в небе стояло зарево от огней города в пятнадцати милях к северу.

Что собираешься делать, спросил Ролинс.

Не знаю… Ничего…

На что ты рассчитываешь? Он старше тебя на два года. И у него машина.

При чем тут он?

А она что говорит?

Ничего. Что она может сказать?

Так чего же ты ждешь?

Ничего.

В субботу поедешь в город?

Нет.

Ролинс вынул из кармана сигарету и закурил от уголька.

Я бы не стал плясать под ее дудку, сказал он.

Джон Грейди промолчал. Ролинс стряхнул пепел о каблук

Плюнь ты на нее. Все бабы одинаковы.

Джон Грейди отозвался не сразу.

Вот именно, сказал он.

Вычистив Редбо и поставив его в стойло, Джон Грейди пошел на кухню. Луиса уже легла, в доме стояла тишина. Он пощупал кофейник. Теплый. Налил кофе в чашку, вышел с ней в коридор.

В дедовом кабинете подошел к столу, включил настольную лампу, сел в старое дубовое кресло. На столе медный календарик. Если его наклонить, то менялось число. Пока на нем значилось тринадцатое сентября. Были на столе еще и пепельница, стеклянное пресс-папье, большая амбарная книга, фотография матери Джона Грейди на выпускном вечере. Фотография была в серебряной рамочке.