- Чего надулся, как мышь на крупу? - вскинулась она.

Уильям тоже вдруг обозлился.

- Хочу с этим кончать! - выпалил он, ударив себя в грудь.

Ева взвизгнула.

- Это страшный, гадкий, смердящий грех,- выкрикнула она и прибавила: - Как это на тебя похоже - убивать себя, когда я совсем набралась храбрости ехать в Ист Сент-Луис. Подонок ты после этого.

Уильям поскорее захлопнул дверь и поспешил на кухню, еще долго провожаемый ее визгом. Уильям очень устал от женщин. Повар-грек мог показаться после них ангелом.

Грек, в большом фартуке, с засученными рукавами жарил в двух больших сковородках свиные отбивные, переворачивая их пешней для льда.

- Привет, сынок. Как дела?

Котлеты скворчали и шипели на сковородке.

- Не знаю, Лу,- ответил Уильям.- Иногда я думаю - самое лучшее взять и - чирк!

Он провел пальцем по горлу.

Грек положил пешню на плиту и повыше закатал рукава.

- Знаешь, что я слышал, сынок,- сказал он.- Если кто об этом говорит, никогда этого не сделает.

Рука Уильяма потянулась за пешней, она легла ему в ладонь легко и удобно. Глаза впились в черные глаза грека, он прочел в них интерес и сомнение, сменившиеся под его взглядом растерянностью и страхом. Уильям заметил перемену: в первый миг грек почувствовал, что Уильям может совершить это, в следующий он знал - Уильям это совершит. Прочитав приговор в глазах грека, Уильям понял, что назад ходу нет. Ему стало очень грустно, потому что теперь он понимал, как это глупо. Рука его поднялась, и он вонзил острие пешни себе в сердце. Удивительно, как легко оно вошло. Уильям был привратником до Альфреда.