Студент чисто выбрился, прошел в переднюю, раскрыл чемодан, взял свежую кремовую рубашку, надел ее, сдернул простыню с зеркала, причесался и вошел в комнату. Приблизился к окну. Вечерело, море и небо меняли свои цвета. Очевидно, из-за этого море показалось ему ниже, чем оно было, когда он впервые вошел в комнату. "Какой изумительный вид!" - подумал студент и машинально потянулся к пепельнице на столе, откуда поднимался легкий дымок и на краю которой тлела сигарета. Студент глубоко затянулся, вглядываясь в необъятный простор за окном, и внезапно вздрогнул. Ведь у него же не было сигарет! Откуда она взялась и, главное, когда он успел ее закурить? Не сейчас же... Да и осталась от нее только половина, значит, тлеет здесь давно. А с каких пор? Не могла же ее оставить старуха. Так долго она, сигарета, не дотянула бы... Значит, ее закурил и оставил в пепельнице, перед тем как принять душ, он сам. Но, убей бог, студент не помнил, как, когда, каким образом он ее нашел и закурил. "Рановато начинается у меня склероз,- усмехнулся студент,- в конце концов, кто же, как не я, мог ее закурить?" Он поймал себя на том, что как бы успокаивает себя, и это ему вовсе не понравилось. Вообще, несмотря на прелесть столь удачного варианта, что-то ему не нравилось, что-то его тревожило, но что именно, понять он не мог. Он снова обвел взглядом фотографии. Удивительные лица, они не запоминаются, сколько в них не вглядывайся. Даже этот, предполагаемый сын старухи. Студенту почему-то показалось, что он здесь, на этой фотографии, улыбается, а сейчас, внимательно всматриваясь, он никакой улыбки не заметил, скорее даже хмурое, недовольное лицо, какие-то печальные, затравленные, как и у его матери, глаза, конечно, если она в самом деле ему мать. Студент отвернул край простыни на стенных часах: было двадцать пять минут шестого. "Ну вот,- сказал студент,- и часы у них безбожно отстают. Сейчас, наверное, уже половина восьмого". Он принес свои наручные часы из ванной - снимал их перед душем. "Да, конечно, двадцать пять минут восьмого".