При входе шумливой ватаги толстяк нахмурил было брови и поднялся с места; но, увидав в чем дело, улыбнулся и только велел не кричать: в соседней, дескать, комнате охотник спит.

- Какой охотник? - спросили человека два в один голос.

- Помещик.

- А!

- Пускай шумят, - заговорил, растопыря руки, человек с плисовым воротником, - мне что за дело! Лишь бы меня не трогали. В истопники меня произвели...

- В истопники! в истопники! - радостно подхватила толпа.

- Барыня приказала, - продолжал он, пожав плечами, - а вы погодите... вас еще в свинопасы произведут. А что я портной и хороший портной, у первых мастеров в Москве обучался и на енаралов шил... этого у меня никто не отнимет. А вы чего храбритесь?.. чего? Из господской власти вышли, что ли? Вы дармоеды, тунеядцы, больше ничего. Меня отпусти на волю - я с голоду не умру, я не пропаду; дай мне пашпорт - я оброк хороший взнесу в господ удоблетворю. А вы что? Пропадете, пропадете, словно мухи, вот и все!

- Вот и соврал, - перебил его парень, рябой и белобрысый с красным галстухом и разорванными локтями, - ты и по пашпорту ходил, да от тебя копейки оброку господа не видали, и себе гроша не заработал: насилу ноги домой приволок, да с тех пор все в одном кафтанишке живешь.

- А что будешь делать, Константин Наркизыч! - возразил Куприян, влюбился человек - и пропал, и погиб человек. Ты сперва с мое поживи, Константин Наркизыч, а тогда уже и осуждай меня.

- И в кого нашел влюбиться! в урода сущего!

- Нет, этого ты не говори, Константин Наркизыч.

- Да кого ты уверяешь? Ведь я ее видел; в прошлом году, в Москве, своими глазами видел.

- В прошлом году она действительно попортилась маленько, - заметил Куприян.

- Нет, господа, что, - заговорил презрительным и небрежным голосом человек высокого роста, худощавый, с лицом, усеянным прыщами, завитый и намасленный, должно быть, камердинер, - вот пускай нам Куприян Афанасьич свою песенку споет. Нут-ка, начните, Куприян Афанасьич!