- Полно вам, полно, господа... - начал было кассир.

- Отстань! - крикнул конторщик. - Он меня отравить хотел! Понимаешь ты эфто?

- Очень нужно мне... Слушай, Николай Еремеев, - заговорил Павел с отчаянием, - в последний раз тебя прошу... вынудил ты меня - невтерпеж мне становится. Оставь нас в покое, понимаешь? А то, ей-Богу, несдобровать кому-нибудь из нас, я тебе говорю.

Толстяк расходился.

- Я тебя не боюсь, - закричал он, - слышишь ли ты, молокосос! Я и с отцом твоим справился, я в ему рога сломил, - тебе пример, смотри!

- Не напоминай мне про отца, Николай Еремеев, не напоминай!

- Вона! ты что мне за уставщик?

- Говорят тебе, не напоминай!

- А тебе говорят, не забывайся... Как бы ты там барыне, по-твоему, ни нужен, а коли из нас двух ей придется выбирать, - не удержишься ты, голубчик! Бунтовать никому не позволяется, смотри! (Павел дрожал от бешенства.) А девке Татьяне поделом... Погоди, не то ей еще будет!

Павел кинулся вперед с поднятыми руками, и конторщик тяжко покатился на пол.

- В кандалы его, в кандалы, - застонал Николай Еремеев...

Конца этой сцены я не берусь описывать; я и так боюсь, не оскорбил ли я чувства читателя.

В тот же день я вернулся домой. Неделю спустя я узнал, что госпожа Лоснякова оставила и Павла и Николая у себя в услужении; а девку Татьяну сослала; видно, не понадобилась.