Неприятный холодок в груди, замирает сердце. Вжимаю голову в плечи, но бегу к дому. Перед воротами плюхаюсь на землю. Где ребята не вижу, но знаю, что они где-то рядом. Моё сердце как птица рвётся из груди, руки ходят ходуном. Рву застёжки бронежилета и теряя шапку выскальзываю из лямок. Бросаю броник, всё равно в военных действиях он бесполезен. Его пластины пробивает пуля от «Калашникова» любого калибра, а от снайперской винтовки тем более.

Без броника становится легче. За моей спиной раздаются автоматные очереди. Бьём по окнам. Стреляем из автоматов, подствольников.

В ответ раздаются ответные очереди. Ощущение, что стреляют в меня. Из дома вырываются несколько мужчин, через двор бегут в соседние огороды. Следом за ним рванули Першинг и ещё несколько бойцов. Раздаётся несколько одиночных выстрелов. Стреляет наш снайпер, он у нас совсем недавно, я даже не знаю как его зовут.

Во дворе, прислонившись спиной к стене дома сидит старик-чеченец. На его ногах резиновые калоши, надетые на толстые носки. Скрюченные от старости руки сжимают толстую палку. У старика как у тигра, жёлтые от ненависти глаза. Мы с автоматами в руках пробегаем мимо. Перщинг с бойцами за ноги тянут трупы двух мужчин. У одного из них выбритая голова и борода. Брюки заправлены в носки. Прибный разрезает на нём штаны, нижнего белья нет. Без трусов, значит ваххабит.

Из горящего дома прикладами выгоняют мужчину лет сорока. Он небрит, на лице кровь.

К дому подошёл БТР. Задержанному чеченцу связывают руки бельевой верёвкой, на голову натягивают куртку, заталкивают в БТР. Дом продолжает гореть. Во дворе на окровавленном и подтаявшем от жара снегу лежат несколько расстрелянных овец. Мне жаль бессловесных животных. Они то уж точно ни в чём не виноваты. Возникает, но тут же пропадает мысль:

— Господи, их то за что?..

Плачущие женщины за ноги тянут окровавленные пушистые тушки в сарай.