Курточка пришлась кстати. Опять стало подмораживать и задувать с севера по низу. Елочка топала следом, пытаясь попадать ножками в дедовы следы и куталась в старую вязаную кофту-решето. Под эту одежду дед надевал ей по три свои рубахи, жилет из коровьей шкуры и еще бог знает какую рвань. Но от холода все это не спасало и Елочку все время трясло как в ознобе, а по ночам она страшно бухала в подушку. И тут на березе висит курточка, детская даже на вид. Дед Саня за последние три года разучился удивляться. Он только пощупал подкладку - не сырая ли? Накинул курточку на внучку, застегнул пуговки и оборвал с рукавов красные опозновательные ленточки "свой-чужой". Домой вернулись в обнове, и в этот день что-то лопнуло у деда в душе. Посмотрел он на себя внимательно, на старости лет в бане проживающего. Вспомнил и Залучье разоренное, и могилку жены-покойницы на которой наша самоходка случайно развернулась, и немца с куренком насаженным на штык. На Елочку, сироту немую, пришибленную, еще раз поглядел. И не стало в нем больше ни стыда, ни жалости.

Нечаянно выяснилось, что в Русе сестра жены расторговалась по-крупному. С железной дороги, где она работала при немцах, ее турнули. Марфа торговала зажигалками, презервативами, строго из из под-полы - крошечными фляжками с французским коньяком ворованным еще у немцев. Таскала вареную картоху к поездам и меняла ее на белье и стрептоцид. Лучше многих жила, и по большому счету, спасла и деда и чужую внучку. Но в этот раз, дед Саня пришел к ней не христорадничать, а с толстой серебрянной цепью на которой висел золотой образок со святым Христофором, католическим покровителем странствующих. Цепь сама по себе раздобылась случайно... Дед Саня в свои 65 ни черта, ни войны, ни мертвецов не боялся. Поэтому, когда остро встал вопрос о походе в Русу, а это 60 верст в обе стороны, дед понял, что в своих опорках он туда не дойдет.