У ярла Эрлинга Кривого и его сына конунга Магнуса оказалось много недругов в лесах Борга и Ранрики. По всей стране шла молва о новом конунге, она достигла всех недовольных и преследуемых. Они стремились сбиться в стаю, чтобы им было легче заниматься грабежом. Один из наших воинов ушел, чтобы вернуться с братом, а вернулся с четырьмя. Это были сомнительные люди, часто пьяные, слово конунга не значило для них ничего. Оружия у них почти не было. То, что имелось, может, и сошло бы для грабежей, но не могло принести пользу войску, которое ждали кровавые сражения.

Старые берестеники косо смотрели на вновь пришедших. Теперь всем стало труднее находить и женщин, и пиво. Они приходили ко мне и жаловались друг на друга. Мне приходилось разговаривать с этими недовольными людьми, отгородившись от них длинным столом. Я стучал по столу, на глазах у меня выступали слезы. Как-то раз один из них вспрыгнул на стол и хотел вцепиться мне в горло. Я отбросил его руку. Тогда пришел конунг…

Его голос покрыл шум:

— А ну прочь отсюда!…

Они вышли. Их брань долго висела в воздухе, как запах обожженной плоти.

***

Однажды вечером ко мне пришел молодой человек, наверное, он был бонд, в руке у него было коровье копыто.

— Мне надо поговорить с конунгом, — сказал он.

— Сейчас нельзя, — ответил я.

— Я не уйду, пока не увижу его, — заявил он.

— Но конунг сейчас спит! — крикнул я.

— А мне сказали, не спит!

— Проваливай в преисподнюю!

— Все в свое время, — ответил он.

— Скорей бы пришло твое!

— Думаю, Господь будет милостив к нам обоим, — сказал он.

— Конунг ничего не должен тебе!

— Его люди должны заплатить мне за корову, которую они у меня забрали.

Я не сводил с него глаз — вообще-то я не из робких, но при мне не было оружия. Смахнув с глаз усталость, я подвел его к табурету, что стоял у очага и попросил сесть. И велел подождать, пока я ищу конунга.



17 из 307