- Но вот кто-то из них вас заложил!

- Да никто не заложил. Погорели совсем по-глупому, все началось с какого-то маленького служащего склада, который посчитал, что ему недодали...

- И на вас вышло НКВД?

- Нет, они к нам отношения не имели. И мы к ним. Это было совсем другая система, с нами не соприкасавшаяся. У них все свое было, а горели мы самым обыкновенным способом, через мелких работников милиции.

- А они не были куплены?

- Нет, конечно. Если всех покупать, дня не продержишься. Вот так закончилась моя московская жизнь. Не приехал туда со своим камерным оркестром из Владивостока, как думал когда-то...

- Вам не тяжело было, Яков Александрович, ходить в концерты в Большой зал?

- Ни разу не был. Ни на одном концерте. Приезжали на гастроли такие скрипачи, чьи фотографии когда-то был готов целовать. Ни разу не был. Отрезал это от себя навсегда. Иначе жить не сумел бы. Только раз не выдержал, купил очень хорошую и очень дорогую итальянскую скрипку. Просто так. Дома иногда брал ее, протирал, и снова прятал. Ни разу не провел смычком. Знал - заиграю на ней, вся моя жизнь пойдет прахом.

- Вот эта скрипка?

- Нет, что вы! Ту забрали. Ведь меня с конфискацией... А эту я тут достал, привезли одному по моей просьбе.

- А ваш злой или, может быть, добрый гений - Петр Петрович? Он попал вместе с вами?

- Если бы такое случилось, я сейчас не разговаривал бы с вами. Нет, он даже свидетелем не проходил, вообще остался в стороне. Хотя я понимал на следствии, почему мне никто про него ни одного вопроса не задал. Даже о том, как я в Москве на такой работе очутился. Процесс был большой, да в нем никого из крупных не было.