Эти мысли ненадолго развлекли меня. Я был еще молод и вспыльчив, досадовал на себя, что, обманувшись видом странников, не успел даже выхватить меч для самозащиты. Потом я стал упрекать себя за излишнюю доверчивость к виноградарю. Повстречаю ли я всадника, что возьмет меня на круп лошади, не догонит ли меня телега, едущая в деревню, о которой говорил виноградарь? И где она на самом деле, та деревня?

Я все шел и шел, а за окружавшими меня пригорками и кустарником открывались все такие же унылые холмы, столь же голые и пустынные. Немного спустя стали попадаться деревья, расщепленные молниями и выбеленные ливнями. Этих древесных скелетов становилось все больше и больше. Трава стала выше и гуще, но уже падали сумерки. Мне почудилось, что на вершине холма я различаю неподвижную фигуру пастуха, застывшего среди стада. По обычаю этих нелюдимов голова его была опущена вниз. Мне показалось, что лохматая собака бегает вокруг, сгоняя в стадо отбившихся овец; без сомнения, она встревожена моим появлением! Пастух этот был всего лишь стоячим камнем среди кусков гранита, отполированных ветром за многие столетия.

Я вспоминаю все эти пустяки, чтобы вы почувствовали всю странность обстоятельств, чтобы поняли, как против нашей воли и вне слабого сознания сплетаются нити событий. Сейчас-то я знаю, во имя чего я должен был подвергнуться нападению лжепилигримов, воспользоваться гостеприимством виноградаря, брести по долине; тогда же я этого не знал. А между тем все имело причину, тончайшее обоснование: и угнетавшая меня усталость, и то мучительное чувство заброшенности…

Потом, когда боль сковала уже мои бедра, я воззвал к моей лошади — и не про себя, а громко, во весь голос: