Оружничий с испугом вскочил на ноги.

— Батюшка царь, прости, заспал, не вели голову рубить…

Но царь сегодня был милостив. Нудная тупая боль в боку приутихла, и голова не болела.

Бельскому показалось, что царь замурлыкал свою любимую песню:

— Уж как звали молодца, Позывали молодца На игрище поглядеть, На Ярилу посмотреть…

Позвать Бориску Годунова.

— Иду, иду, великий государь! — И Бельский, на ходу натягивая спустившиеся голенища зеленых сафьяновых сапожек, вылетел из спальни.

Он был высок, статен и красив. С русой курчавой бородкой и синими холодными глазами.

Искать Годунова не пришлось. Ожидая царского пробуждения, он давно сидел в маленькой душной приемной.

— Борис Федорович, полегчало царю, — зашептал Бельский. — А ежели опять отойдет да душевную грамоту потребует?! Зовет он тебя.

Годунов побледнел.

— Ступай дьяка Андрея Щелкалова упреди, пусть думает, а я — к царю.

И Годунов, изобразив на лице тяжкую скорбь, осанисто прошел мимо телохранителей в царскую спальню.

Богдан Бельский в тесном переходе столкнулся с Андреем Щелкаловым. Всесильный царский дьяк по лицу запыхавшегося оружничего понял, что случилось неладно.

— Царю полегчало, песню запел, — сказал Бельский.

— Бог милостив… Однако что делать? Савелий Фролов перебелил грамоту заново, а прежнюю сжег. Проклятый лекаришка сказал — до утра не дотянет царь.

— Снова перебелить грамоту.

— Два дня надобно.

— Что делать?! Думай, дьяк, иначе всех нас, как курей передушат.