Братцы-капитаны, я ведь нагружен, страшно сказать, взрывчатыми пакостями. То есть не я, а "Марианна", "Марианна", впрочем, есть я, а я есть "Марианна", так что я нагружен. Ирония судьбы: я - с картечью и порохом! Видит бог, братцы-капитаны, - продолжал Дюк мрачно одушевленным голосом, после такого свирепого угощения, какое мне поднесли в интендантстве, я согласился бы фрахтовать даже сельтерскую и содовую!

- Капер снова показался третьего дня, - вставил Эстамп.

- Не понимаю, чего он ищет в этих водах, - сказал Чинчар, - однако боязно подымать якорь.

- Вы чем же больны теперь? - спросил Рениор.

- Сущие пустяки, капитан. Я везу жестяные изделия и духи. Но мне обещана премия!

Чинчар лгал, однако. "Болен" он был не жестью, а страховым полисом, ища удобного места и времени, чтобы потопить своего "Пустынника" за крупную сумму. Такие отвратительные проделки не редкость, хотя требуют большой осмотрительности. Капер тоже волновал Чинчара - он получил сведения, что его страховое общество накануне краха и надо поторапливаться.

- Я знаю, чего ищет разбойник! - заявил Дюк. - Видели вы бригантину, бросившую якорь у самого выхода? "Фелицата". Говорят, что нагружена она золотом.

- Судно мне незнакомо, - сказал Рениор. - Я видел ее, конечно. Кто ее капитан?

Никто не знал этого. Никто его даже не видел. Он не сделал ни одного визита и не приходил в гостиницу. Раз лишь трое матросов "Фелицаты", преследуемые любопытными взглядами, чинные, пожилые люди, приехали с корабля в Лисс, купили табаку и более не показывались.

- Какой-нибудь молокосос, - пробурчал Эстамп. - Невежа! Сиди, сиди, невежа, в каюте, - вдруг разгорячился он, обращаясь к окну, - может, усы и вырастут!

Капитаны захохотали. Когда смех умолк, Рениор сказал:

- Как ни крути, а мы заперты. Я с удовольствием отдам свой груз (на что мне, собственно, чужие лимоны?). Но отдать "Президента"...