Вопросов для этой пары не существовало. Ответы я знал наизусть, так что мог бы суфлировать, но такой необходимости не возникало. Семейные ритуалы Замараевых были незыблемы, как египетские пирамиды.

На ответ “Да ты в дом хлеба не купишь, Витьке попу не подотрешь!” следовал ответ: “Тебе бы за солдатами побегать – хуже, чем за маленькими, к вечеру ноги горят!” За сим – кольцевая композиция: “Вот, а ты ноги не моешь!” – “Сказал же: после!” Отодвинуть койку на моих шести квадратных метрах было некуда. Все, что я мог – лечь к громкоговорящей розетке ногами. Когда Замараиха давала понять, что предварительные любовные игры закончены (“Ладно, хрен с тобой, а то ведь выспаться не дашь…”), Замараев под вой пружин взгромождался и начинал сопеть в самую розетку, как в пионерский горн. Простыня у меня в ногах трепыхалась от его дыхания.

Так вот, это все к вопросу о женщинах из общаги.

Замараиха была даже на тогдашний мой взгляд молода и у нее, помнится, имелось имя. Свою фригидность она считала необходимым проявлять исключительно в супружеской жизни, а так любила повертеть юбками.

Но я утром и вечером видел эти юбки и то, что под юбками, – и грязное, и замоченное, и постиранное. С ее сушившихся на кухне комбинаций капало мне в пельмени. Я по ошибке терся ее мочалкой и, пока не научился пить, как все, приходил домой по стенке и ссал на стульчак, а она за мной подтирала.

Все. Общага под локотки провела нас по пути поживших и поднадоевших друг другу мужа и жены. И как-то при случае, тогда еще не успев стать врагами, мы обыденно перепихнулись и не испытали ни любовного стыда, ни сладости греха. А не будь случая, не перепихнулись бы и ничего бы не потеряли.

О пользе неуставных отношений с теми, кто не признает уставов Командир полка был молодой подполковник и мечтал дослужиться до генерала.

Поэтому на ответственное афганское дело он взял с собой ответственных людей.