— Что думает об этом его величество?

— Этого я не знаю. Но коли его называют королем сенаторов, стало быть…

— Санта Мадонна! — рассердилась она. — Так трудно двинуться с места, когда вокруг не видно ни зги. Не знаете, не слышали… Я тоже не знаю. Ударяюсь о высокую стену — и, куда ни гляну, вижу глухие стены, над которыми только небо. Чужое… Я сама знаю, что слишком нетерпелива. Но я приехала сюда, чтобы кем-то стать, чего-то добиться. А тут передо мной горы, горы препятствий. Чтобы взять препятствия, нужны отличные скакуны! А они, сами знаете, не из лучших… При том король никогда не теряет спокойствия, почти всегда молчит. А быть может, и он иногда бывает не в духе, гневается?

— И этого я не знаю. Не слышал, — сознался Алифио. Первый раз за все время разговора она глянула на него с упреком. Рот, изяществом которого он не уставал восхищаться, искривился в насмешливой улыбке.

— Что же, придется приказать Паппакоде, чтобы он неустанно следил, доносил, сообщал о каждом королевском слове и жесте. Но все же вам, а не ему я скажу: трон Ягеллонов скоро получит законного наследника. И принцесса приедет из Бари на торжественные крестины.

Алифио помолчал немного, потом сказал:

— Приедет лишь в том случае, если это будет сын.

Она резко тряхнула головой, ее красивое лицо зарделось.

— Будет сын! — воскликнула она. — Я уже объявила об этом королю. Сын! Должен быть сын!

Она желала узнать поближе Петра Кмиту и расположить его к себе. Но случилось это раньше, нежели она предполагала. Однажды утром Алифио доложил королеве:

— Ваше величество, у вас просит срочной аудиенции маршал Кмита. Он мечет громы и молнии…

— Вот как? Громы и молнии? Хотела бы знать, кто его так прогневил. Пусть войдет.

Властитель Виснича стремительно вошел и, склонив темную, кудрявую голову, заговорил первым:

— Нижайше кланяюсь, наияснейшая государыня, благодарствую, что согласились меня выслушать.