И зная, что ошеломляющий восточный аромат ее тела разжигает чувственность до такой степени, что мужчина лишается способности мыслить, она прижалась к нему.

Набат не стихал; вдали раздавались крики толпы.

Де Моль шутливо возразил:

– Но ведь надо еще доказать преступление.

И вернул ей поцелуй.

– Доказать преступление, злой?

– Разумеется.

– А сумеешь ли ты доказать, сколько поцелуев получил от меня? Ведь это все равно, что пересчитать мотыльков, порхающих в воздухе летним вечером!

Не отрываясь, смотрел он на свою пламенную – и такую бледную! – возлюбленную, которая несколькими мгновениями раньше расточительно и самозабвенно дарила ему самые восхитительные ласки.

Потом он взял ее за руку.

– Все будет очень просто, – продолжала она. – Кому был нужен поджог, чтобы похитить дочь мессира Эскабаля? Одному тебе. Ты же побился об заклад под честное слово! А сказать, где ты был, когда произошел пожар, ты не можешь… Как видишь, этого достаточно, чтобы в Шатле

– А я не могу сказать, где был? – спросил г-н де Моль.

– Конечно, нет; король Карл Шестой жив, а вы во время пожара пребывали в объятиях королевы Франции, наивное дитя!

За обвинением неизбежно и зловеще вставала смерть.

– Вы правы! – воскликнул сир де Моль, очарованный нежным взглядом возлюбленной.

Он упоенно обхватил рукой ее юный стан, окутанный волной волос, светлых, как расплавленное золото.

– Все это дурной сон! – сказал он. – О, жизнь моя, как ты прекрасна!..

С вечера они занимались музыкой; на подушке еще лежала отброшенная им лютня; в эту минуту на ней лопнула струна.

– Усни, мой ангел! Ты устал! – прошептала Изабелла, тихо склоняя к себе на грудь голову юноши.

Услышав звон инструмента, она вздрогнула: влюбленные суеверны.

Наутро видам де Моль был схвачен и брошен в одну из камер Большого Шатле. Ему предъявили предсказанное королевой обвинение, и следствие началось. Все было так, как предугадала венценосная очаровательница, «краса коей была столь велика, что пережила ее страсти».