Спящему на вид было двадцать три — двадцать четыре года, хотя усталость и сильный загар мешали определить его возраст точнее. Изорванный во многих местах плащ поношенного вида, старые сапоги и линялая шляпа с пером приводили к выводу о довольно жалком состоянии этого полкового «лаццарони», — то есть бродяги. Но его крепкий сон недвусмысленно указывал, что солдату снились его будущие богатства.

Как бы то ни было, благодаря расположению его тела тропинка была полностью преграждена. И чтобы пройти по ней, следовало либо перепрыгнуть через наискосок лежащего человека, либо сойти рядом в грязь. Но с этим последним решением не могло смириться достоинство ни герцога де Рипарфона, ни его друга графа.

А посему младший из них двоих для начала ткнул спящего бывшим у него в руках хлыстиком. Далее, видя, что тот не просыпается, он пощекотал этим хлыстиком спящего по усикам.

Солдат на этот раз потер нос, решив, что то была муха, затем все же открыл глаза, уставился на двух мужчин и остался недвижим. Бревно не могло быть более неподвижным.

— Эй, любезный! — вскричал владелец хлыстика, — сойди-ка с дороги, да поживей!

Тут лаццарони приподнялся и, подперев голову рукой, локоть которой опирался на землю, с явным любопытством взглянул на говорившего.

— Ты что, негодяй, не слышишь? — продолжил граф.

— Отчего же, прекрасно слышу, — ответил солдат, с нагловатым видом покручивая усики.

— Так вставай же поскорей!

— Вы что, ко мне обращаетесь?

— По-моему, прости Господи, этот негодяй становится дерзким, — обратился граф к Рипарфону. — Вот что, убирайся прочь, или я тебя проучу.

— Ей-Богу, это со мной случится впервые в жизни.

— И не в последний…

— Вы так думаете?

— Уверен. Дорогой герцог, вашу трость. Несколько ударов научат вежливости этого лентяя.

Кровь бросилась в лицо солдата.