Ты не прятал от друзей, товарищ, Слез, когда к востоку отступал… Проходил дорогами степными, Городами, полными разлук… Был тогда, как говорят, — “не климат”, Все случилось как-то сразу, вдруг… Высота сто три клубилась тучей. Девять дней атак и контратак… Мы на гребне, а под черной кручей Нас кольцом охватывает враг… Карабин. Патронов два десятка. Корка хлеба и мешок тоски… Сорок первый! Он прошел несладко. Он осыпал инеем виски. Он тебя в семнадцать лет заставил Пережить за сотни лет вперед! Он тебя унизил и прославил, Сорок первый, самый трудный год!

Нишкомаев читал выразительно, и все притихли, слушая его. Когда он кончил, Семухин после глубокого молчания заметил:

— Ладные стихи… Лихо было в сорок первом. А поэзия — душевная.

— Слухайтэ, що дали було, — опять заговорил старшина Луценко. — Сыдымо мы, а в цэй час биля самого блиндажа як рванэ! Скло з виконця вылэ-тило, двэри зирвало, а з накатив зэмля посыпалась на головы. Мы выскочилы — та в траншэи. А там…

…Снаряды, со свистом пронизывая глубокую и по-настоящему праздничную синеву майского неба, рвали горящую ковыльную степь. Но вот канонада смолкла, и появились фашистские штурмовики. Тени от них, мечущиеся по земле, были похожи на уродливые кресты. Штурмовики, “обработав” передний край, скрылись. Из отлогой балки тотчас же выползли вражеские танки. На полном газу двинулись они к нашим траншеям, стреляя с ходу.

Солдаты генерала Бурова дрались отчаянно. Они трижды поднимались в атаку и каждый раз откатывались назад. Комдив был вынужден бросить в бой последние резервы. Даже дивизионная разведка, которую он берег, была на переднем крае.

Атака за атакой следовали беспрестанно. Немцы наседали со всех сторон.