Шторы были опущены, но и в темноте Пьетро живо представлял отца: длинное, худое лицо сделалось еще длиннее от недовольной гримасы. Моргая и изо всех сил стараясь не раззеваться, Пьетро произнес:

— Я не спал. Я думал. О чем вы говорили, отец?

— Я ссылался на легендарное «О» великого Джотто.

— А-а-а… Почему?

— Почему? Ты спрашиваешь почему?! Потому что ничего не может быть возвышеннее размышлений о совершенстве. В данном случае это еще и метафорично. Человек заканчивает жизнь в том же состоянии, что и начинал. — Отец выдержал многозначительную паузу.

На плече Пьетро мирно посапывала голова младшего брата.

«Поко, значит, позволено спать. А я, значит, сиди и слушай отцовы рассуждения. Создавай, так сказать, эффект аудитории».

Пьетро приготовился к очередной цветистой фразе, однако услышал, к своему удивлению, совсем простые слова.

— Да, мы заканчиваем жизнь там же, где начали. Очень надеюсь, что так оно и есть. Может, и я однажды вернусь домой.

Отец сразу показался стариком.

Пьетро потянулся к нему, а голова Поко плавно сползла на сиденье.

— Конечно, отец, вернетесь! Теперь, когда работа ваша опубликована, должны же эти болваны понять, кого изгнали! Они позовут вас обратно! Хотя бы ради того, чтобы с гордостью именоваться вашими соотечественниками.

Поэт горько усмехнулся.

— Мальчик мой, как же мало ты знаешь о гордости! Разве не гордость заставила их изгнать меня?

«Нас, — подумал Пьетро. — Изгнать нас».

Мелькнул свет, и позади возникло шевеление — Джакопо сонно мотал головой. Пьетро попытался вызвать в себе укол совести за злорадство: ага, и брат проснулся!

— Даже звезд нет, — пробормотал Джакопо, выглянув в окно.

— В это время суток их никогда не бывает, — констатировал отец. Крючковатый нос навис над его жесткой черной бородой. Глаза поэта были глубоко посажены, словно специально для того, чтобы легче уходить в тень. Отчасти именно из-за этой особенности Данте Алагьери называли дьяволом.