Но Пьетро привлекла манера исполнения фрески.

— Какая прекрасная работа, — произнес он.

— Отличная, — подхватил Монтекки и, приглядевшись, добавил: — У жеребца шея изогнута под правильным углом, грива подстрижена как надо… Ой! Извини. Просто мой отец разводит лошадей. Художника зовут Джотто ди Бондоне.

Внезапно Пьетро расхохотался, немало смутив Марьотто.

— Ты что, слыхал о нем, Пьетро?

— Бери выше — я с ним знаком. Он друг моего отца. В каком-то смысле. Мы часто у него бывали, когда жили в Лукке. — Пьетро вовремя закрыл рот.

Видя, что приятель чего-то недоговаривает, заинтригованный Марьотто принялся его тормошить:

— Ну? Так что ты хотел сказать?

Пьетро покачал головой.

— Ты когда-нибудь видел детей Джотто? Они прекрасно воспитаны, умны, деликатны. Но до чего же уродливы! Что девочки, что мальчики. Страшны как смертный грех. Однажды мы у них ужинали, и отец спросил, как человека, создающего столь прекрасные фрески, угораздило наделать столь безобразных детей.

— Прямо так и спросил? И что же Джотто?

— А Джотто и говорит: «Друг мой, все дело в том, что фрески я пишу при дневном свете».

Еле сдерживая смех, юноши прошли на лоджию.

Где-то около Торре ди Конфине одинокий всадник придержал коня перед трактиром. Всадник был молод и, судя по глазам, несколько не в себе. С коня летели хлопья пены. Юноша спешился. На его крик «Эй, хозяин! Свежую лошадь, да побыстрее!» явился мальчик-конюх с куском сыра. В тот же миг дверь открылась и на пороге возник трактирщик собственной персоной, весьма дородной и об одной руке. Конюх, разинув рот, смотрел на хозяина; тот, в свою очередь, наметанным глазом окидывал юношу и его коня.