Они ехали, не останавливаясь, весь день, и к вечеру добрались до подножия Прохода, до самой реки. Снег таял, и вода в реке начала подниматься; там, куда доходила вода, долина становилась глубокой и черной. Земля была мягкая, черная, лишь слегка подернутая инеем. По обе стороны петляющего речного русла раскинулись ранчо; там, где снег сошел, пасся скот, тупо опустив головы к земле. Коровы настораживали уши, когда лошади пробегали рысью мимо и копыта прорезали подмерзший дерн. Пробившись через долину, река сворачивала к западу длинной излучиной.

За рекой раскинулось царство тишины. Места здесь были голые, бесплодные, земля сухая. Ни один дымок из печной трубы не поднимался в предвечернее небо. Это была суровая, открытая местность, поросшая сплетением можжевельника, кактусов и, изредка, мескита. Птицы проплывали над головой беззвучно, как хлопья снега, а потом сворачивали туда, где скот щипал едва пробивающуюся траву. Копыта лошадей расплескивали лужицы холодной воды, а там, где под водой был камень, цокали — и стылый воздух отзывался эхом. Какое-то время за ними летел орел, а потом свернул на восток, к горам. Горы все время надвигались на них с двух сторон, все теснее сжимая тиски, так что, когда земля начала подниматься, они оказались в клещах. Теперь нельзя было ни уклониться, ни сбиться в сторону, им оставался только один путь — туда, где смыкались бедра долины. Орел улетел — теперь ястреб плавал над вершинами сосен; потом он сорвался, спланировал вдоль склона и пролетел у них над головами в сторону западных пастбищ. В лесу залаяла дикая собака, и ястреб развернулся в ту сторону, надеясь на поживу. Где-то в чаще ухнула сова.

Они настойчиво поднимались в гору, Клейтон — впереди. К сумеркам они миновали темный коридор сосен и были уже недалеко от перевала.