Я проклят им.

(В глубокой задумчивости, опустив голову на руки)

В руках природы и людей

Я становился все жесточе и подлей.

Вот ужас: быть шутом! Вот ужас: быть уродом!

Все та же мысль гнетет. Все та же - год за годом.

Уснешь ли крепким сном или не в силах спать,

"Эй, шут, придворный шут!", - услышишь ты опять.

Ни жизни, ни страстей, ни ремесла, ни права,

Смех, только смех один, как чумная отрава.

Солдатам согнанным, как стадо, в их строю,

Что знаменем зовут любую рвань свою,

Любому нищему, что знает только голод,

Тунисскому рабу и каторжникам голым,

Всем людям на земле, мильонам тварей всех

Позволено рыдать, когда им гадок смех.

А мне запрещено! И с этой мордой злобной

Я в теле скорчился, как в клетке неудобной.

Противен самому себе до тошноты,

Ревную к мощи их и к чарам красоты.

Пусть блеск вокруг меня, - тем более я мрачен.

И если, нелюдим, усталостью охвачен,

Хотя бы краткий срок хочу я отдохнуть,

С очей слезу смахнуть, горб сo спины стряхнуть,

Хозяин тут как тут. Весельем он увенчан,

Он - всемогущий бог, любимец многих женщин,

Не зная, что есть смерть и что такое боль,

Доволен жизнию и сверх всего - король!

Пинком ноги он бьет несчастного паяца

И говорит, зевнув: "Заставь меня смеяться!"

Бедняк дворцовый шут. Ведь он - живая тварь!

И вот весь ад страстей, томивший душу встарь,

Его злопамятство и гордость небольшую,

И ужас, что хрипит в его груди, бушуя,

Весь этот вечный гнет, весь этот тайный зуд,

Все чувства черные, что грудь ему грызут,

По знаку короля он вырывает с мясом,

Чтоб хохотал любой смешным его гримасам.

Вот мерзость! Встань, ложись, не помни

ни черта,