Освин провожает Королеву взглядами, в коих нет места жалости. Похоть видна на его лице так ясно, как ножевая рана.

Легко решить, будто донос, сделанный Освином Королю, порожден оскорбленной гордыней и неутоленным желанием. Когда Королева улыбается сенешалю, ее серые, немного печальные глаза не видят его, обычно же она и вовсе проходит мимо Освина, на него не взглянув. Такая его незримость, пугающая прозрачность, должны уедать сенешаля свыше всякой меры. И все же, это объяснение, при всей разумности его, справедливо лишь до определенной точки. Вынося суждение касательно мотивов человека, подобного нашему сенешалю, не следует забывать и о его преданности короне; в послушании Освина сомнений никто никогда не питал. Докладывать Королю о любых признаках непорядка в доме, о любых поступках, не приличествующих вассалу или жене, — прямая обязанность Освина. И в этом смысле злобный донос его есть похвальное деяние преданного хозяину челядинца. Верно, впрочем, и то, что Освин всегда завидовал без меры любимому Королем племяннику.

Да и не может никто отрицать, что молодая Королева и Тристан находят удовольствие в обществе друг друга.

Красота Королевы поразительна, однако описать ее непросто. Изысканные веки, безупречные щечки, несравненные губы той или иной придворной дамы превосходят своим совершенством каждую из взятых по отдельности черт Изольды, и все-таки, соединяясь, они создают красу, равной которой нет при дворе. Гармония ли этих черт столь обольщает нас? Думаю, тайна ее красоты кроется в ином. Королеве, как и всякой прекрасной женщине, присуща отчужденность, холодок совершенства, какие усматриваешь в драгоценном камне или серебряном кубке. Подобная красота держит нас на расстоянии, холодит, а говоря по чести, немого отпугивает. В этом смысле можно было б сказать, что высшее выражение красоты есть ни что иное, как редкостная, загадочная форма уродства.