Когда Язон со спутником исчезли, француз толкнул дверь и вошел в помещение с низким потолком и плотно утрамбованным земляным полом. Освещалось оно жалкими масляными светильниками. В нем царил запах жареной на прогорклом масле рыбы, пованивало опиумом. Несколько китайских, малайских и индийских пьяниц сидели на пустых ящиках из струганых досок и пили рисовый самогон. В центре между ними стояло «на попа» несколько ящиков, служащих столами. Чуть дальше на небольшом возвышении сидел музыкант в грязной засаленной одежде и с трудолюбием муравья извлекал из перевязанного бечевкой ситара монотонные звуки. За прилавком царствовал худой китаец с отвислыми по старокитайской моде усами, которые свисали у него, как у старого кота.

Боб покачиваясь подошел к стойке-прилавку и бросил на него измятую банкноту. Заплетающимся языком он приказал:

— Рисового самогону… и чтобы горел! Побыстрей…

Не выразив ни малейшей заинтересованности, китаец каким-то брезгливым жестом сгреб деньги и сунул их в карман. Затем повернулся к витрине, снял с полки бутылку со стаканом, поставил их на стойку и налил. Но водрузить бутылку обратно не успел, потому что Боб ловким Движением выхватил ее.

— Эй, минуточку, дру… Оставь-ка пузырек… За свои денежки я хочу иметь его под рукой…

Конечно, сумма, которую Моран выложил, далеко перекрывала стоимость напитка, и потому бармен не стал спорить. Он оставил Бобу бутылку и стакан, а сам откинулся на табуретке, прислонясь к стене, неподалеку от прохода, в который недавно вошли Хуберт Язон и его сообщник.

Регулярно поднося стакан ко рту и делая вид, что с удовольствием пьет это мерзкое пойло, Боб на самом деле потихоньку и незаметно выплескивал самогон на пол. В это же время он обдумывал, как бы, не привлекая внимания, проникнуть в коридор. Минут через пять он понял, что китаец совсем перестал им интересоваться.

«Может быть, самое время рискнуть? — подумал Боб. — Наверное, Язон уже встретился с этим таинственным господином Мингом, и если они обсудят все вопросы, то мне там нечего будет делать».