Каждые носилки, весом чуть больше обычного лотка кирпича, несли два человека. Между ними, с длинной тростью в руках, ходил десятник. Стоило ему отвлечься, и тут же всякая работа прекращалась. Рабочие не садились, не болтали и вообще не пытались хоть как-то расслабиться; они просто застывали на месте, неподвижные, как коровы на лугу, иной раз не выпуская из рук очередного камня. Как только десятник обращал на них внимание, они снова начинали двигаться, апатично, как будто в замедленной съемке; если он их бил, они не оглядывались, не протестовали, а только лишь едва заметно ускоряли шаг; с последним ударом возвращалась привычная скорость, пока десятник не поворачивался к ним спиной и они опять не застывали. (А что, вдруг пришло мне в голову, если и пирамиды строились тем же манером?) И такая вот работа кипела в городе на каждой улице, на каждой площади.

Аддис-Абеба имеет в диаметре миль пять или шесть. Железнодорожная станция находится на южной оконечности города, и оттуда к почтамту и торговому центру ведет широкая дорога. Город пересекают два глубоких канала, и вдоль дамб, в разбросанных между более или менее долговечными строениями эвкалиптовых рощицах, теснятся tukal, круглые, крытые пальмовыми листьями хижины без окон. Средняя часть центральных улиц города шоссирована под моторный и колесный транспорт, по бокам же тянутся широкие полосы пыли и гравия - для пешеходов и мулов; то и дело попадаются на глаза караульные будки из ржавого железа с начинкою из сонного - но при оружии полицейского. Порою дело доходит до попыток регулировать движение пешеходов при помощи все той же трости, но местные жители подобные заскоки понимать отказываются. Рядовой абиссинский джентльмен путешествует обыкновенно верхом на муле, по самой середине дороги и в сопровождении десяти-двадцати вооруженных вассалов, бегущих близ господина трусцой; между городскими полицейскими и свитами сельских джентльменов то и дело происходят стычки, которые часто заканчиваются отнюдь не в пользу полиции.