После страшны мясорупка

Полк эс-эс как не биваль.

Я с испука бапий юпка

Hа поштаник отеваль...

Hо и это не все. Барабоев вдруг загорелся такой любовью к подчиненным, что пожертвовал сотнягу и, вручив деньги писарю, послал его в Грозный купить для женщин полка - оружейниц, прибористок - духов, пудры, губной помады.

Много воды утекло с тех пор, и давно уж все пришли к выводу, что нет нужды отступать от правдивого показа жизни и смерти на войне, нет необходимости приукрашивать начальников, врать, будто они, все подряд, были безгрешнейшими из безгрешных, мудрейшими из мудрых и отважнейшими из отважных. Всякие были. Война есть война, люди есть люди. Жизнь на фронте горестна и весела, славна и позорна, красива и омерзительна.

Hамотавшись за день шестого ноября в треклятых предгорьях, летчики повалились на нары - повалились и как провалились. Барабоев, не летавший обычно ту-да, где стреляют, вечером пригласил в гости дружка, дивизионного инспектора по технике пилотирования. Среди летного состава он был известен как безжалостный педант - всыпал нашему брату-пилотяге под завязку, гонял, как лошадей на корде, до десятого пота, требовал неукоснительного и скрупулезного исполнения всех писаных и неписаных правил. Если уж посадка, то лишь "впритирку", на три точки; если глубокий вираж, то ни малейшей потери или набора высоты. "По закону", как он любил говорить. Появление его в полку было для нас сущим бедствием. Ладно бы придирался в свободное от боев время - так нет же! Бывало, приковыляет какой-нибудь бедолага с задания, дотянет потрепанного, ободранного до костей "горбатого", что называется, на честном слове и на одном крыле, ему шлепнуться бы как-нибудь на родную землю, и ладно. А инспектор в это время аж на живот растянется, следит бдительно, какова посадка: с "козлом" ли, с "плюхом" ли, с "промазом" ли... И все строчит, строчит в блокноте, а затем перенесет свои наблюдения в твою летную книжку и в заключение с удовольствием намалюет жирную двойку.