– Самарин должен был играть дистрофика, а он все время жрал. Если бы я уехал, он бы тут же и нажрался. Дистрофик с круглой рожей.
– Я чуть не умерла…
– Не преувеличивай.
– Если бы сегодня не Сережа, а я сломала себе шею, ты не отменил бы съемку! Не отменил бы? Ну, скажи!
– Не отменил бы.
– Ну вот!
Лилька закусила губу и затряслась так, что запрыгали плечи.
Аникеев устал и не мог сосредоточиться, поэтому разговор шел стихийно и не туда.
– Лиля, помнишь, когда мы ждали Славку, ты все время боялась, что у нас родится уродец с врожденным дефектом? С заячьей губой и волчьей пастью? Помнишь? Вот так и я все время боюсь, что мой фильм будет – кикимора. Знаешь, что такое кикимора? Это мертворожденное дитя.
Лилька на секунду перестала рыдать, вытаращила глаза. Она думала, что кикимора – это худая злая старуха.
– Понимаешь, вроде бы все есть: руки, ноги, голова – все как положено. Только сердце не бьется.
– Что ты сравниваешь…
– Лиля, умоляю тебя. Пойми, – взмолился Аникеев. – Ты должна помогать мне, а не терзать меня. Ты должна думать так же, как и я. А иначе…
– Я не могу думать так же, как и ты. И не хочу. И не умею. И презираю!– Я прошу тебя, давай перенесем этот диспут на завтра, – сухо сказал Аникеев, раздражаясь. – Я сегодня не могу. Я устал конечно!
– Ты! Ты! Опять ты! А Сережа?
– Что Сережа? Что Сережа? Думаешь, почему он отказался от каскадера? Из-за водки! Из-за денег! Чтобы получить деньги и обменять их на водку!
– Даже если и так! Но сейчас ему плохо. Его расплата больше, чем его вина! Может быть, он умирает в эту секунду! Должно же быть хоть какое-то уважение к жизни! Хоть какая-то доброта!
– Мы с тобой по-разному понимаем это слово.
– Доброта – это отказ от себя! А ты – эгоист!
– Да. Я эгоист. Но мой эгоизм – это и есть моя доброта.
– Для тебя главное – престиж! Престиж – это твоя власть! Твое господство над другими.