Подчеркнуто не замечая его присутствия, Хуана была весьма учтива с сеньором французом.

– Вы, конечно, устали, но, быть может, прежде чем подняться в комнаты, вы все-таки позавтракаете?

– Хорошо, моя прелесть. Я и вправду здорово проголодался, так что не откажусь от большого куска пирога и двух бутылочек французского вина.

– Слушаю, сеньор! Я сейчас же вам все сама подам.

– Это большая честь, дитя мое. Я был бы вам также очень признателен, если бы вы смогли передать господам Сервантесу и Эль Тореро, – если, конечно, они уже проснулись, – что со мной все в порядке.

– Бегу, сеньор.

С каким-то особенно беззаботным и счастливым видом Хуана вспорхнула по лестнице. Она спешила сообщить друзьям сеньора француза, уже потерявшим всякую надежду, о его счастливом избавлении, а одна из служанок сервировала тем временем стол для господина Пардальяна.

После ухода Хуаниты шевалье наконец-то обратил внимание на несчастный вид Чико. В глазах малыша было столько отчаяния и растерянности, что сеньор француз расхохотался. Малыш тут же обиделся на него: каково слышать раскатистый звонкий смех, когда на сердце кошки скребут!

– Ха-ха-ха! Так ты, милый мой, ничего не понял?! Так ты, друг мой, совсем не знаешь женщин?!

– Что же я ей сделал? – пролепетал бедняга Чико.

– Ты спас меня, – разведя руками, отвечал Пардальян.

– Но разве она меня сама об этом не просила?

– Вот именно!

Глаза Чико еще больше расширились от удивления. Это обстоятельство лишь сильнее развеселило Пардальяна, и он снова захохотал, говоря:

– Даже и не старайся что-либо здесь понять! Я знаю лишь одно: она тебя любит.

– О! Но она не сказала ни единого слова. Она так ужасно на меня посмотрела.

– Именно поэтому я и говорю тебе это: она любит тебя.

Тут Пардальяну стало жалко малыша Чико, который как-то особенно горестно тряхнул головой.

– Слушай же, – сказал француз, – и постарайся, по возможности, понять. Хуана довольна, что мне удалось остаться в живых…