В одной из лавок два ганзейских купца, присев за колченогий стол, деревянными ложками со смаком ели из большой миски зернистую икру, обильно сдобренную перцем и мелко нарубленным луком.

Рядом торговали всевозможной птицей, живой и битой.

— …Православным христианам, — услышали земляки зычный голос царского глашатая, — от мала до велика именем божьим во лжу не клясться и на криве креста не целовать и иными неподобными клятвами не клясться. Скверными речами и всяким неподобством друг друга не попрекать… Бород не брить и не обсекать, и усов не подстригать…

Рядом с глашатаем стоял палач в кумачовой рубахе и приказной подьячий. За скверное ругательство на торгу виноватого тут же били палками.

Наконец Терентий нашел, что искал. На небольшой площади скучилось много народа. Здесь продавалось то, что людям приходится продавать из-за нужды: старое и новое платье, золотые и серебряные вещи и много другого. В одном углу стояли дощатые маленькие домишки, где цирюльники подстригали желающих, не нарушая дозволенного. Волосы с населявшими их насекомыми валялись тут же, отчего и рынок назывался «вшивым». Ноги здесь ступали мягко, словно по толстому войлоку.

На рынке Терентий купил для Анфисы бухарский шелковый платок, Степану сундучок, обтянутый тюленьей кожей, а больному мальчику глиняный конек-свистульку.

Вернувшись, земляки уселись на телегу, свесив ноги, и тронулись дальше, к Спасо-Андроникову монастырю. За Варварскими воротами стало просторнее, дорога пошла среди садов и огородов. Миновали бражную тюрьму — для бражников, подобранных в городе на улицах.

— Грех великий упиваться вином, — вздохнул Терентий. — Другой раз трупом человек лежит и дыханья не видно. Не понять, как вживе остаются… Не по заслугам, а только из милосердия бог им жизнь сохраняет.