Злополучный счастливец! Ты-ты можешь все видеть, - все, без покрышки, без звездной пелены, которая для меня самого там непроницаема. Мои мысли я должен передавать себе посредством сцепления мелочных обстоятельств жизни, посредством символов, тайных побуждений, темных намеков, которые я часто понимаю криво или которые вовсе не понимаю. Но не радуйся: если бы ты знал, как я скорблю над роковым моим даром, над ослепившею меня гордостью человека; я не подозревал, безрассудный, что чудная дверь в тебе раскрылась равно для благого и злого, для блаженства и гибели... и, повторяю, уже никогда не затворится. Береги себя, сын мой, - береги меня.... За каждое твое действие, за каждую мысль, за каждое чувство я отвечаю наравне с тобою. Посвященный! Сохрани себя от рокового закона, которому подвергается звездная мудрость7! Не умертви твоего посвятителя!"... Видение зарыдало.

- Слышите, слышите, - сказал я, - что вы там говорите? - вскричал я с ужасом.

Доктор Бин смотрел на меня с беспокойным удивлением.

- Вы сегодня нездоровы, - говорил он. - Долгое пу тешествие, увидели старый дом, вспомнили былое - все это встревожило ваши нервы, дайте-ка я вам пропишу микстуру

- Знаешь ли, что там, у вас, я думаю, - отвечал двойник доктора, - я думаю просто, что ты помешался. Оно так и должно быть - у вас должен казаться сумасшедшим тот, кто в нашем мире говорит языком нашего. Как я странен, как я жалок в этом образе! И мне нет сил научить, вразумить себя так грубы мои чувства, спеленан мой ум, в слухе звездные звуки - я не слышу себя, я не вижу себя! Какое терзанье! И еще кто знает, может быть в другом, в высшем мире я кажусь еще более странным и жалким. Горе! горе!

- Выйдемте отсюда, любезный Владимир Петрович, - сказал настоящий доктор Бин, - вам нужна диета, постель, а здесь как-то холодно; меня мороз по коже подирает.

Я отнял руку от стекла: все в нем исчезло, доктор вывел меня из комнаты, я в раздумьи следовал за ним, как ребенок