Теперь я глядел на этот дом другими глазами, видел ясно всю нелепость и безвкусие его устройства, но, несмотря на то, вид его возбуждал в душе такие чувства, которых никогда не возбудят вылощенные петербуржские дома, которые, кажется, готовы расшаркаться по мостовой вместе с проходящими и которые, подобно своим обитателям, так опрятны, так скучны и холодны. Здесь, напротив, все носило отпечаток живой, привольной домашней жизни, здесь видно было, что жили для себя, а не для других и, что всего важнее, располагались жить не на одну минуту, а на целое поколение. Погрузившись в философские размышления, я нечаянно взглянул на ворота и увидел имя одной из моих тетушек, которую тщетно отыскивал на Моховой; поспешно вошел я в ворота, которые, по древнему московскому обычаю, никогда не были затворены, вошел в переднюю, которая, также по московскому обычаю, никогда не была заперта. В передней спали несколько слуг, потому что был полдень; мимо их я прошел преспокойно в столовую, передгостиную, гостиную и наконец так называемую боскетную, где под тенью нарисованных деревьев сидела тетушка и раскладывала гранпасьянс. Она ахнула, увидев меня; но когда я назвал себя, тогда ее удивление превратилось в радость.

- Насилу ты, батюшка, вспомнил обо мне! - сказала она. - Вот сегодня уж ровно две недели в Москве, а не мог заглянуть ко мне.

- Как, тетушка, вы уж знаете?

- Как не знать, батюшка! По газетам видела. Вишь, вы нынче люди тонные, только по газетам об вас и узнаем. Вижу: приехал поручик ***. "Ба! говорила я, - да это мой племянник!" Смотрю, когда приехал - 10 числа, а сегодня 24-е.

- Уверяю вас, тетушка, что я не мог отыскать вас.

- И, батюшка! хотел бы отыскать - отыскал бы. Да что и говорить, хоть бы когда строчку написал! А ведь я тебя маленького на руках носила - уж не говорю часто, а хоть бы в Светлое Воскресенье с праздником поздравил.