Уже темнело, а Матвейка (отец звал его так в детстве) все таскал за спиной сетчатую сумку с дюжиной подобранных от скуки боровиков, не думая больше ни о какой добыче. Выводки давно разбились. Молодая и старая птица одинаково была напугана бродившими весь август охотниками и так крепко держалась в гуще подлеска, что не сразу взлетала даже из-под носа собаки. Илье Антонычу наскучило носить ружье наперевес, ложей под мышкой, и он перекинул его за плечо. Когда Матвейка с отцом вышли на открытое, довольно светлое пространство лесной вырубки, сумрак позади слил весь бор в сплошную массу, и только стволы крайних деревьев чуть теплились косым закатным светом.

Вдруг из-под самых ног Матвейки, за спиной его, со страшным шумом бьющих крыл, вырвалась поднявшаяся птица и, раздувая кусты тяжестью полета, мелькнув черной тенью, исчезла в лесу. Но в миг, когда, испугавшись, Матвейка обернулся на шум; когда он схватил глазом шевеленье кустов и быструю тень, метнувшуюся в сумрак бора; когда он увидел, как у отца, будто само собой скользнуло с плеча ружье и вскинулось ложей к щеке, — в этот миг, вместивший в себя множество нежданных движений, — в этот миг ахнул выстрел.

Тяжкий гул начал охватывать окрестность, уплывая к небу над вырубкой и ступенчато перекатываясь лесом.

Матвейка и отец замерли оба в том неудобном повороте всего тела, в каком их застал выстрел, и с вытянутыми шеями вслушивались — раздается ли сквозь гул биение крыльев улетающей птицы или его нет.

— Готов? — тихо спросил Матвейка. Отец продолжал слушать.

— Косач? — немного потерпев, еще спросил Матвейка.

— Иди, подбирай, — ответил Илья Антоныч, и медленно наклонил к земле ствол ружья, и повернулся лицом к сыну.

Тогда, прежде чем кинуться в лес, Матвейка взглянул в отцовские маленькие светлые глаза и увидел в них два совсем белых огонька, крошечных, как точки, которые будто дрожали. Всей костоватой, некрупной статью своей отец казался в эту секунду чем-то непохожим на самого себя.