— Горячий ты хлопец, об этом знают все, готов — видать по твоему альбому — теми карикатурами все фашистские казармы облепить, но осмотрительность, рассудок в подпольной работе сейчас — самое главное. Попадёшь за решётку — мы лишимся правой руки, понял?

Молнар поднялся, пружинисто прошёлся по комнате — высокий и гибкий:

— Я своё дело знаю, но совет запомню, будь спокоен.

— Ну, тогда все. За дело!

…Для пущей уверенности Канюк сходил на вокзал: прохаживаясь по перрону, скучающе поглядывал на девушек, торчал у газетной витрины. Адвоката провожал его секретарь — строгий, затянутый в чёрную тройку.

Он-то и был нужен для задуманного дела. Когда поезд отошёл, Канюк шагнул к секретарю, взял его под руку:

— Добрый день, Енев…

— А, это ты? — вздрогнул секретарь. — Так скоро?

— Чего нам ожидать — начальство ведь отбыло, не так ли? А моё дело срочное, я говорил — душа горит…

И потянул спутника в «Корону». Вышли из ресторана часа через два. С секретаря уже слетела напускная чопорность, лицо раскраснелось, теперь он сам брал Канюка под руку, безудержно икая:

— Значит, решил …ик! — над своим соперником… слегка подшутить? И правильно, нечего перебегать дорогу. Подумаешь, если у отца лесопилка… ик! — значит, ты любую можешь к себе в постель затянуть?

— Не любую, а мою! Мою первую любовь! Такое коварство! — застонал Канюк.

И в который раз начал излагать историю своей «несчастной любви», вычитанной, кстати, в старом календаре за 1930 год, о том, как он хочет с помощью письма «насолить и ей, и ему».

Поил Канюк знакомого уже не первый раз, и тот в конце концов согласился посодействовать. Сейчас важно было доиграть все до конца, и Канюк добился своей цели: секретарь впустил его в контору, показал на машинку, а сам развалился в широком кресле шефа и вытянул ноги:

— Давай постучи… я устал, я отдохну. И захрапел, склонив голову набок.