– Пробка в хорошем состоянии.

– Ну и что? Это не спасет вино, если ему суждено погибнуть.

– Естественно. Но все же это хороший знак. – Он поднял бутылку, рассматривая ее на свет. – Осадок вроде бы нормальный. Имейте в виду, мсье Драммонд, многие знаменитые бургундские вина сохранялись по пятьдесят лет, а то и больше.

Де Марешаль неохотно вернул мне бутылку. Он так упорно смотрел на нее, даже когда поставил на полку, что, казалось, был под гипнозом. Мне пришлось легонько подтолкнуть его, чтобы вывести из транса. Затем я проводил его наверх, на свет божий.

На улице мы простились.

– Буду держать с вами связь, – сказал он, пожимая мне руку. – Может, нам удастся пообедать вместе на этой неделе.

– Я сожалею, – сказал я, вовсе не чувствуя сожаления, – но на этой неделе я улетаю в Нью-Йорк, надо разобраться с делами моего тамошнего филиала.

– Какая жалость. Но вы, конечно, дадите мне знать, когда вернетесь в Париж?

– Конечно, – соврал я.

Однако не так-то легко было отвязаться от Макса де Марешаля, когда у него перед глазами неотступно стояло видение «Нюи Сент-Оэна» 1929 года.

Похоже, он подкупил кого-то из служащих моего парижского филиала, попросив его дать знать, когда я вернусь из Штатов, потому что позвонил он мне именно в тот момент, когда я снова расположился за своим столом на рю де Берри. Он пылко меня приветствовал. Какое счастье, что он позвонил мне как раз вовремя. И мне тоже повезло не меньше. Почему? Да потому, что «Сосьете де ла кав» на следующий уикенд устраивает обед, настоящую оргию для гурманов, и председатель общества Кирос Кассулас пригласил меня присутствовать на этом обеде.

Первым моим побуждением было отказаться. Прежде всего, я знал истинную его причину. Кассуласу рассказали о «Нюи Сент-Оэне» 1929 года, и он желал лично поторговаться со мной, не теряя лица. Кроме того, подобные дегустации в обществах знатоков были не для меня.