Федор Егорович вынул из кармана бумажку, всю исписанную, и начал читать с большим чувством:

Ручей бежал между кустами, Я молча плакал у ручья; Но ты не тронулась слезами, Жестокосердая моя! Уж солнце к западу клонилось, И я побрел к себе домой, И голова моя скатилась На грудь, изрытую тоской!..

А? как вы находите это место?

— Очень хорошо, — отвечал Иван Александрович.

— Знаете, тут много меланхолии, не правда ли? У меня вообще этак… меланхолическое расположение в моих стихах…

"Неотвязчивый человек, несносный! — думал однажды Иван Александрович, разбирая свои бумаги и отыскав между ними стихи Федора Егоровича. — Ну, что я буду делать с этими стихами?" Вдруг между бумагами мелькнуло что-то красненькое.

"Что бы это такое?.." — подумал Иван Александрович.

Кошелек! Это тот самый кошелек, который Елизавета Михайловна отдала ему с своими деньгами и который она никак не хотела взять назад.

Иван Александрович призадумался над этим кошельком. Он вспомнил, с каким восторгом эта добрая девушка отдавала ему свои последние деньги, как она была огорчена, когда он не хотел брать их… Он вспомнил ее слезы и потом эту непритворную радость, когда он решился взять деньги…

"Боже мой!" и вдруг мысль: что, если она любит меня? — впервые блеснула в голове его…

VI

И в час, как с молитвой на бледных устах Ты в смертной борьбе трепетала, Ты эту молитву с слезой на глазах О благе моем лепетала.

Э. Губер.

Но да видишь лепе девойке!..

Из сербской песни.

Прошло еще два месяца, кажется, что два, а может быть, немного и более, после той минуты, когда Ивану, Александровичу попался на глаза кошелек Елизаветы Михайловны и заставил его задуматься.