Вечер был тёплым. Но Зимина пробирала дрожь. Вся кожа как-то особенно болезненно ощущала любое дуновение ветерка. Он понимал, что и таксист, если он не дурак, и тот клиент, которого «сняли» в магазине, ужe давно в уголовку настучали. А контора (как он привык называть про себя Петровку, 38) ох не любит, когда по городу с «пушками» разгуливают.

Он стоял у скамейки, где договаривались. Устал, и хотелось сесть. Но сделать это было невозможно. Засунутый за пояс обрез даже при ходьбе неудобно упирался в ногу. Где уж там сесть! Господи, а слово-то какое нехорошее! Сесть! Тьфу на него, тьфу…

Чёрт, уже должен прийти. От голода (с утра он так ничего и не ел), от усталости, неизвестности и чувства, что за ними уже кто-то идёт, чтобы забрать, сосало под ложечкой. Он был зол на Александрова и остальной белый свет.

Нy, наконец-то. Вдали показалась знакомая фигура. И этот слизняк когда-то его учил? Зимин от досады сплюнул. Теперь роли поменялись. Он будет командовать. Вот, вышагивает на прямых ногах, словно и коленок у него нет…

И вдруг Зимина будто холодной водой облили. Уж больно неестественно шёл кореш. И улыбка как с другого человека взята и наклеена. Женька оглянулся. Сзади, о чём-то переговариваясь, подходили два крепких парня. Сбоку к бровке подъехал РАФ.

«Захомутали», – мелькнула догадка.

Спортом Зимин никогда не занимался. К спорту он испытывал необъяснимую неприязнь. Любимой шуткой его была им же придуманная в пивной фраза, что врачи запретили ему поднимать зараз больше 500 граммов. Шутка пользовалась шумной популярностью, а тем, кто пытался усомниться в авторстве Зимина, доходчиво объясняли его ошибку. Но здесь…

Воздух оказался удивительно упругим. И обрез страшно мешал. Но Зимин бегал от света, ища темноты и не находя её. Везде горели фонари. Поначалу ему повезло. Те, кто за ним приехали, не ожидали, что он прыгнет в сторону и бросится во двор, черев узкий проход. А тут ещё сеанс кончался. В общем, фора была.