Женька взял хрустальный стакан, действительно с холодной водой, в которой плавал кубик льда. Ишь, старушенции, а понимают.

И тут он почувствовал сладость власти, неограниченной власти над людьми. С этими двумя интеллигентками он что хотел мог сделать. И Женьке от сознания силы полегчало.

В два глотка он выпил холодную воду, поставил стакан и с превосходством взглянул на старушек. Но тотчас испугался. Хозяйка квартиры тихо сползала по косяку с закатившимися глазами.

– Эй! – прикрикнул он неуверенно. – Ты чего, чего там, бабка? Чтой-то с ней? – спросил он у соседки.

Та уже поддерживала подругу:

– Да помоги ты, ирод! Плохо с ней.

Женька оставил обрез на диване и помог дотащить на удивление тяжёлое тело хозяйки до глубокого кресла. Её голова запрокинулась. На него глянул мутный, остановившийся зрачок. Зимину стало жутко. Роль бандита перестала ему нравиться. Бабка явно помирала.

– Ты чего это? А? А ну, давай оживай! – не слишком уверенно приказывал он. – Неужто помрёт? Только этого мне не хватало.

– Ой, Дашенька, – всплеснула руками суетившаяся вокруг кресла вторая старуха. – Никак и впрямь помираешь, сердешная?! Ты, ты, супостат, – набросилась она на Женьку, – ты её убил, ты!

– Да ты что, сдурела, – опешил Женька. – Ты мне мокрое дело не клей. Я её и пальцем не тронул. Зачем мне… Мне пересидеть, да ноги…

– Ты! – кричала старушка тонким фальцетом. – Ты убил! И всем скажу – штукой этой до смерти угрожал. И засудят тебя. И меня можешь убить. Ведь сердце у неё никуда не годное. С войны ещё. Немец не убил, а ты…

Женька растерялся. Чёрт его знает. Связался… Если и вправду помрёт – поди попробуй докажи, что по своей инициативе.

Он ясно представил знакомый зал суда, того, своего первого, судью с лысой головой, который говорит: «К высшей мере наказания», – и стало не по себе.

– Ты, старая, лекарства лучше дай, чем на меня орать, – рассудительно сказал Женька.