Так, было, с этим "грешен, батюшка!" все хорошо наладилось и вдруг этот несчастный двугривенный все дело испортил, явилась дума: "когда отдать его и как отдать, а главное, если надо говорить "грешен" и открываться во всем, то как в то же время держать в зажатой руке двугривенный и думать, как его отдать".

- Веруешь в бога? - спросил батюшка.

- Грешен! - ответил Курымушка.

Священник, будто, смешался и повторил:

- В Бога Отца, Сына и Святого Духа?

- Грешен, батюшка!

Священник улыбнулся:

- Неужели ты сомневаешься в существе божием?

- Грешен, - сказал Курымушка и, все думая о двугривенном, почти со страстью повторил: - грешен, батюшка, грешен.

Еще раз улыбнулся священник и спросил, слушается ли он родителей.

- Грешен, батюшка, грешен!

Вдруг батюшка весь как-то просветлел, будто окончил великой тяжести дело, покрыл Курымушке голову, стал читать хорошую какую-то молитву, и так выходило из этой молитвы, что, слава Тебе Господи, все благополучно, хорошо, можно еще пожить на белом свете и опять согрешить, а Господь опять простит.

Главное же Курымушке стало хорошо оттого, что двугривенный можно теперь и не отдавать: вывел он это верно из того, что раз всякая тяжесть с души снималась, то и двугривенный тоже. Он поцеловал крест и спокойно опустил двугривенный в карман. С сияющей улыбкой ожидала его мать, встретила, будто давно с ним рассталась, спросила:

- Ну, как, все свои тайны открыл?

- И открывать-то нечего было, - победно ответил Курымушка, - он их и так все простил, он добрый.

- И ты отдал двугривенный?

- Нет, не отдал, это не нужно.

- Не взял?

- Я не давал, это не нужно оказалось, молитва такая есть, все прощается.

- Как не нужно, иди сейчас, отдай и покайся.

- Не пойду!

- Как ты смеешь! так завтра нельзя причащаться, ты деньги притаил, это грех, пойдем вместе, пойдем!