Да погибнет крамола! - торжественно воскликнул он, поднимая над головою кулак.

- Бить! Бить! - поддержало собрание.

- Телеграмму послать в Петербург! - настаивал кто-то.

- Уже близится радостный час, - громко продолжал Воронов, покрывая голосом общий шум, - когда все мы, истинно русские люди, соберемся победоносно под святые стены Кремля, под благовест и трезвон наших московских колоколов. Из соборов вынесем мы торжественно наши хоругви и святые иконы и крестным ходом двинемся тысячными толпами по древней столице, колыбели нашей веры и самодержавных царей! Да сгинет измена! Нет пощады крамольникам!

- Ур-а-а! - закричали сыщики, а остальные горячо поддержали:

- Правильно! Дельно! Нечего их миловать!

- Сочувствуем! - кричал банщик, ероша волосы. - Гнать их всех к чертовой матери!..

V

Не прощаясь ни с кем, Яша незаметно ушел.

Странное, смутное чувство испытывал он, выйдя на свежий воздух. Магазины все были заперты и темны, и все эти торговые улицы и переулки, оживленные днем, теперь были тихи и безлюдны. Полная луна освещала пустые тротуары и мостовую, золотила железные глухие ставни дверей с висячими большими замками и гляделась в серые зеркальные стекла. Кое-где сидели сторожа на принесенных ящиках, скучливо прохаживался городовой, и только изредка проезжали экипажи, точно среди глухой ночи, хотя было вовсе не поздно и на других улицах было еще светло, оживленно и людно.

Часа два тому назад Яша шел сюда возбужденный и бодрый, а возвращался теперь усталый и подавленный.

Он не понимал себя, чувствовал какое-то недоумение и не знал, что сказать завтра дедушке.

Путь его лежал через Кремль.

По обычаю, снявши шапку в Спасских воротах, он с непокрытой головой шел против сквозного ветра и думал о том, как все они, тысячными толпами, вскоре пойдут здесь с пением и хоругвями, а те - другие - будут в это время лежать по кладбищам и больницам с переломанными костями. И ему было жутко и в то же время соблазнительно ожидание этого.