Пробило полдень, и в лавку Синицына вошел священник о. Федор. Как всегда, он потянул носом воздух, пахнущий маслом и кипарисом, и похвалил:

- Благоухание-то какое!

Затем поздоровался.

- В полночь враг человеческий приходит, а в полдень - друг человеческий, - пошутил он, взглядывая на стенные часы.

- Где пропадал-то? - спросил дедушка, накрывая газетой только что принесенные пироги.

- Не пропал - отыскался! - ответил Федор. - Это кому живется весело, тот пропадает, а нашего брата и могила не берет... В больнице лежал: думал в последний заштат выйти, - нет! выздоровел!

- Все ропщешь? - упрекнул дедушка.

- Возропщешь, Семен Никитич, когда пять дочерей и ни одной копейки! Впрочем, я это шучу. Я после болезни что-то веселым сделался, давно таким и не бывал. Хорошо похворать. Правда, хорошо: и в тепле полежал, и кормился как следует, и чаем поили - чего еще!

- А табачку небось не давали понюхать?

- Да. Этого не давали. Скучно тому без табаку, кто привык.

Дедушка вынул из кармана серебряную табакерку, похлопал ее по стенкам, открыл и поднес Федору.

- Ну-ка, понюхай.

Придерживая осторожно широкий отвисший рукав, Федор двумя пальцами взял щепоть табаку и сунул по очереди в обе ноздри.

- Ах, хорош табачок! - сказал он, улыбаясь. - Очень хорош!.. Скучно без него.., кто привык.

- А ведь ты похудел, батюшка!

Федор вместо ответа провел ладонями себя по тощим бокам, по впалой груди и, помолчав, опять сказал:

- Ах, хорош табачок!

Несмотря на сырую и холодную погоду, он пришел в легкой рясе и черной соломенной шляпе. Ряса, особенно на спине и плечах, выцвела, и трудно было понять - была ли она зеленая и теперь стала желтеть, или была желтая и начала зеленеть; внизу ее образовалась уже бахрома, а воротник был в нескольких местах заштопан. Под глазами у Федора, которые он все старался защуривать, синели болезненные полоски,