Фонарик капитана едва поблескивал где-то впереди. Однообразный нескончаемый вой ветра выметал из головы даже обрывки мыслей. Михаил уже не помнил, сколько раз они по очереди впрягались в сани, сколько раз падали, останавливались, пили спирт. Торосы у берега сменились гладким льдом, катить сани стало немного легче. Но ветер, казалось дувший со всех сторон, уже намел толстый слой снега, почти по колено – одному из них приходилось бежать впереди, прокладывая путь.

Татьяна несколько раз соскальзывала с саней, когда они натыкались на очередной выросший неизвестно откуда ледяной холмик, кажется, всхлипывала, тихонько стонала, но плотно сжимала зубы – ни одной жалобы, ни одного крика. Молчали и они, экономя силы и дыхание.

Путь казался нескончаемым. Глаза слипались, клонило в сон. Просто упасть бы и лежать тут без движения, не думать ни о чем, пусть будет что будет…

Они уже давно перешли с бега на шаг, а сейчас просто тащились навстречу вьюге и ветру. Куда? К Большой земле? Конечно, они сверялись с компасом – хватило ума захватить, но все равно могли отклониться, известно ведь, что человек в потемках всегда забирает влево. Тогда с теми, кто вышел их встречать (Вышли! Обязательно вышли! Нельзя думать иначе!), они могли уже разминуться…

Снова появились торосы – значит, берег близко.

Михаил шел за санями. Внезапно они остановились, он поднял голову – фонарик мигал откуда-то снизу. Значит, кэп опять упал…

Михаил обогнул санки, едва не задев уснувшую женщину, проковылял вперед, наклонился, попробовал поднять капитана, не смог, наклонился ниже, перевернул на бок и, перекрывая вой ветра, прокричал:

– Вставай, выпрягайся!..

Разинов не отвечал.

Михаил изо всех сил затряс командира. Бесполезно. Обморок.

Неудивительно. Что за служба у командира автороты? Знай себе проверяй, как подчиненные гайки закручивают и баранки вертят.