Наконец, я потерял всякое терпение. Мне показалось, что я умираю, и мне захотелось спрятаться куда-нибудь. Я выполз во двор и вдоль стены добрался до малинового куста, под густой зеленью которого и свернулся на сырой земле.

Пробовал я сорвать свою повязку, но она крепко сидела и не поддавалась моим стараниям. Я вспоминал свою бедную мать, как она теперь лизала бы мои раны. Зачем я не послушал ее, зачем я укусил Дженкинса? Она всегда говорила мне, что сердить его — только хуже будет.

Вдруг я услышал нежный голос, звавший меня:

— Джой! Джой!

То был голос Лоры, но я не мог идти к ней: на моих лапах точно свинцовые гири висели.

— Джой! Джой! — повторяла Лора, идя с лампой в руке по дорожке к конюшне.

Вскоре она вышла оттуда и пошла по двору прямо к тому месту, где я спрятался.

— Ты где-нибудь скрываешься, милый Джой, — говорила она, — но я тебя найду.

С этими словами она наклонилась и увидела меня.

— Бедная собачка! — сказала она, лаская меня. — Неужели, ты ушла оттуда только для того, чтобы умереть? Это бывает со зверями, я знаю, но я не дам тебе умереть, мой песик.

Она поставила лампу на землю и взяла меня на руки. Я был очень худ в то время, но все-таки для ее ручек ноша была нелегкая. Однако, она не остановилась, а прямо дошла со мной до дома и прошла задним крыльцом через длинный коридор и вверх по длинной лестнице в кухню.

В кухне было тепло и уютно.

— Барышня, что это вы притащили! — воскликнула кухарка.

— Бедную, больную собаку, Марья, — отвечала Лора, садясь в кресло. — Погрейте, пожалуйста, молока, да не найдется ли у вас корзинки или ящика для нее?

— Есть, конечно, — отвечала кухарка. — Но посмотрите, что это за грязная собака, барышня! Неужели вы оставите ее ночевать в кухне?

— Только на сегодня. Она очень больна, с ней случилось ужасное несчастье.

И Лора рассказала кухарке о том, как мне отрубили уши и хвост.