В дверь постучали — вначале тихо, затем настойчивее. Эта туша Суонда разве проснётся? Храпит, стервец, как ржавая пила.

— Суонда! Нохо!

Храп набрал новую силу и стал подобен храпу жеребца, а в дверь уже били ногами.

Кляня про себя и дрыхнущего хамначчита, и нежданного ночного гостя, Аргылов поспешно влез в торбаса и вышел из хаппахчы, мельком заметив, что жена тоже проснулась и села на постели. В кромешной тьме не сразу нащупал он железный крючок на двери и проглотил едва не вырвавшийся по привычке вопрос: «Кто там?» Бесполезно спрашивать: человек с ружьём — теперь и бог, и тойон. Вместе с валом морозного воздуха, занимая весь дверной проём, ввалился человек в огромной дохе.

— 

Сердце Аргылова, до того бешено колотившееся, враз будто бы остановилось, перехватило дыхание.

— Бэ…

— Да, отец, это я! — хриплым с мороза голосом отозвался вошедший. — Где Суонда? Не можешь поднять этого подлеца?

Ночной гость чиркнул спичкой и направился было к нарам, где лежал не вполне ещё проснувшийся Суонда, но старик схватил его за рукав:

— Не надо! Эй, Суонда! Приехал наш Валерий! Встань, оживи огонь.

— Бояться ещё всякого дерьма! — рыкнул Валерий. Тяжело вздымаясь в дохе, он подошёл к круглому столу и засветил на нём жирник.

— Ну, сынок, раздевайся! — Аргылов стал развязывать кожаные завязки на дохе сына, неприязненно поглядывая на эту густо облезающую доху из оленьей шкуры. — Откуда приехал?

— Из Нелькана.

Общими усилиями — с кряхтением и сопением — отец и сын принялись снимать доху, и тут из спальни кинулась к сыну простоволосая Ааныс. Уткнувшись лицом в широкую грудь сына, слепо шаря руками по его плечам и спине, будто стараясь убедить себя, что это не сон, она запричитала:

— Сыночек! Голубчик! Миленький!..

— Ну, это я! Это я… — отчуждённо, с холодком отозвался сын и отстранился от матери.