Бричка миновала заросли чилижника, и открылся участок первобытной степи, зажатый между двумя высоко выпирающими из земли каменистыми грядами. Длинные серебристые сети ковыля колебались в безветрии, желтели густые молочаи вдоль обочины, и едва слышно пахло сладким сухим запахом. Выгоревшая, испеченная солнцем степь была тихой, лишь трещали кузнечики.

Макарий вспомнил весеннюю степь и золотистые гроздья чилижника, розовый цвет дикого персика, зеленоватые метелки скумпии. "Как быстро отцветает", подумал он. Повозка въехала на горку, прямо на дороге лежал серый шар тонких колючих веточек, высохший и вырванный ветром катран, ставший перекати-полем.

И вот - родимый дом!

Большой, несуразный, наполовину - казачий курень, на-половину городской дом, он отражал вкусы его жильцов В казачьей половине, в стряпной, стояла печь, раскрашенная в синее, красное и зеленое, в чистой горнице на ковре висели две шашки и штуцер, на другой стене - портрет Ермака Тимофеевича и гравюра памятника атаману Платову в Новочеркасске, на которой Матвей Иванович булавой указывает на запад. В городской половине, где жили отец и мать Макария, вместо сундуков были шифоньеры, вместо лавок - венские летние стулья, на окнах гардины, на столах и тумбочках вышитые скатерти и, что было невозможно увидеть в казачьем курене, - целый шкаф книг и журналов.

Наконец-то Макарий был дома. Бреве авиатора, удостоверявшее, что Макарий летает, а еще пуще - его хромота и палочка напугали стариков. Они были рады, что он живой, и крепко огорчены его глупостью.

- Тю, сдурел? - воскликнула бабка, воинственно хлопнув себя по бедрам. - Чтоб короста тебя взяла, чертяка! Кто дозволил тебе?

Дед повертел удостоверение, потрогал фотокарточку, проверяя, прочно ли она приклеена, и насмешливо произнес:

- Императорский Всероссийский аэроклуб!

Старики не поверили, что Макарий летал, и думали, что он все набрехал, испорченный петербургской жизнью.