Я представления не имел, как вести себя в столь нелепой ситуации: как ни поступи, все равно получится глупо. Возмущение переходило в тревогу, глухо нараставшую в глубине моего существа. Словно из недр плоти пробивалось предупреждение, значение которого я осознал, только когда оно сложилось в отчетливую мысль: "А что, если он прав? Что, если фотографии уже не похожи на меня?" Идея эта, которая должна была бы показаться абсурдной, потрясла меня на столько, что я начал заикаться.

- Это п-придирка, - сказал я. - В-вы решили ко мне придраться.

И поднял на господина Буссенака глаза, в которых, наверное, читалось такое отчаяние, что тот смягчился.

- Ну, будет вам, - вполголоса проговорил он, - не уп

рямьтесь. Признайтесь, что вы ошиблись, в этом нет ничего зазорного.

- Клянусь, что это мои фотографии, - с жаром возразил я. - Не понимаю, в чем дело. Должно быть, вы плохо разглядели. Да-да, просто плохо разглядели.

- Успокойтесь, - сказал мне тогда этот милейший человек, - я не сомневаюсь в вашей искренности. Бывает иногда, что от усталости или нервного перенапряжения упорно принимаешь ошибку за истину против всякой очевидности. Каждый так или иначе может стать жертвой подобной иллюзии, и ничего страшного тут нет. Подождите немного, и истина укоренится, обрастет фактами. Если вы полагаете, что мнение двоих - моего и госпожи Тарифф недостаточно, то, может быть, я приглашу кого-нибудь еще?

- Сделайте одолжение, - пробормотал я.

Он подозвал двух служащих от соседних окошек. Старик с тростью одновременно со своей собеседницей за перегородкой тоже двинулся ко мне. Он подошел вплотную, не постеснявшись даже легонько меня толкнуть. Обе служащие склонились с двух сторон над плечами господина Буссенака, и тот в двух словах изложил им суть дела. Я почувствовал их взгляды на себе и почти тотчас же услышал высказанные хором суждения. Ни одна, ни другая не признали меня на показанных им фотографиях. Ничего общего, утверждали они в один голос.