– Не понимаю, чего вы от меня все время хотите, – сказал он сердито.

– Ничего, Борис Борисыч, – судорожно выдохнул я, – кажется, уже ничего.

Что он вспомнил? Что вместо беличьего тулупчика Пугачеву достался заячий? Или что-то совсем другое, такое незначительное, что никто, кроме литературоведов, обычно и не замечает?

На противоположной стороне улицы за стеклом булочной красовались плакаты «Хлеб – всему голова!» и «Планы Партии – Планы народа». Акация трясла сухими стручками, как дервиш – погремушкой. Луч прожектора береговой охраны щупал дальние тучи.

– Вытащили меня посреди ночи… – продолжал ворчать он.

– Уже все, – сказал я, – можно идти домой. Вам же вставать в пять утра.

– С чего это? – удивился он.

Ночь дышала сухим черным жаром, точно бочка со смолой. Цикады орали так, что у меня звенело в ушах. Одна сидела на нижней лестничной площадке – крохотное рогатое создание, – и судорожно трепетала крыльями.

– А знаете, – сказал он, это даже хорошо, что вы меня вытащили. Давно уже я не гулял ночью… когда-то, давным-давно…

– С девушкой?

– Да, с одной девушкой. Только это было не здесь, в Мурманске. Ночи там летом светлые. Облака над морем золотятся, чайки кричат. Красиво.

– А потом?

– Потом нас перевели. Сначала в Севастополь, потом сюда. У нас же закрытая контора. Так я и не…

– Закурить не найдется?

Они выросли из подворотни так внезапно, что я на миг подумал, это опять какой-то патруль, но это была просто какая-то пьяная компания. Они стояли, перекрыв дорогу и отбрасывая тени, такие длинные, что головы их плясали где-то у наших ног.

Я сказал:

– Извините, нет.

– Не сказал ей, что люблю ее, – закончил Покровский. – Не успел.

– Ты невежливо разговариваешь, – сказал парень.

Я опять сказал:

– Извините. Пропустите ребята, а?

– Плохо просишь. – Они сдвинулись, и тени их слились в одно трехголовое чудовище. – Гони бабки, малый.